Меню

Землетрясения обычно случаются совершенно некстати и ничего хорошего не приносят. Это я заметила уже давным-давно. И примерно об этом думала, пока стояла подле «Феррари» и смотрела на то, что осталось от детского приюта. Два дня назад это ещё была пристройка к лечебнице, теперь – невыразительная куча обвалившихся кирпичей и балок, которую всё никак не могли разобрать. Детей под этими руинами погибло видимо-невидимо. Если не кощунственно так говорить про детей.
Хотару ещё до того, как я проводила её к регистратуре, предупредила, что может задержаться у отца. Но я, конечно, всё понимала. В принципе, мне было чем заняться, пока я её ждала. Кроме землетрясений, я думала о том, что новое здание для приюта выбрано на редкость неудачно – в другой пристройке, предназначенной для особо тяжёлых больных. Куда дели больных, я не знала, но детям здесь тоже было не место.
Ничего не скажешь, в округе вообще неурожай на здания, всё больше деревья, но тут любой желающий ребёнок мог спокойно выползти за границу приютской территории, лишённой, что очень странно, даже самого хилого ограждения. И попасть под колёса машин, которые ездили как-то чересчур энергично для такой местности.
Кому надо шпарить на ста семидесяти милях, если здесь столько воздуха?! Никогда этого не пойму. Наверно, кому-то в лом дышать, и им всё равно.
Я стояла и жалела о том, что уже съела последний пирожок. Очень странно, дома мне казалось, что из-за жары мне не хочется есть. В буфете школы, пока ждала Хотару, я затарилась пирожками просто машинально, по привычке. А теперь от пирожков уже ничего не осталось, температура на солнце даже и не подумала убавляться ни на градус, а мне опять подвело живот. Может, не нужно было есть, и тогда я не заметила бы, что голодна?
Вот не знаю, есть ли тут буфет… Есть, скорее всего. Но думать об этом надо было раньше, потому что хоть Хотару и задерживалась, но уже скоро должна была вернуться. Не стану же я заставлять её ждать себя…
По дорожке, на которой я стояла, по направлению к пестрящему автомобилями шоссе протопал человек женского полу размером с колесо «Феррари». Остановился, поглядел на меня, изучил как следует. Судя по всему, решил, что я достойна общения, и серьёзно сказал «здлясьте». Я ответила тем же, и он потопал дальше, волоча за собой страхолюдного пластмассового утёнка на палочке. Через две минуты мимо с визгом и криками пронеслась девица в голубом халате и проволокла орущего путешественника обратно чуть ли не за ухо.
Я не удивилась. Такое явление я наблюдала за это время уже третий раз, правда, два первых малыша, проходя мимо, изучали меня и «Феррари» молча. Но няньки бежали за ними с точно таким же кудахтаньем и тащили обратно с точно такими же воплями. Мамаши этих детей наверняка орали бы тише. Если бы таковые у них имелись.
Надо было мне всё-таки дома поесть нормально. Что я сглупила? А теперь вот стой и мучайся. Ну да ладно, как-нибудь протерплю. Кстати, здесь прежней отупляющей жары совершенно не ощущалось, вот что значит обилие деревьев. Если бы только вдобавок не обилие машин и не открытый доступ к ним под колёса, детям здесь было бы раздолье…
Тут ко мне в четвёртый раз подошёл очередной сбежавший от няньки ребёнок, и я отвлеклась от раздумий. Вновь прибывшим оказался мальчуган лет трёх, крепкий, симпатичный и с огромными чёрными глазами. В руке он сжимал старенькую красную машинку, по виду настолько дешёвую, что язык не поворачивался назвать её игрушкой. Это была скорее имитация игрушки. Но конечно, ведь это приют…
Малыш с любопытством поглазел сначала на меня, потом на машину за моей спиной. Глазищи у него были бездонные, как чёрные дыры. Наглядевшись вдоволь, он показал на «Феррари» и доброжелательно сообщил:
- Масинка.
- Машинка, - согласилась я, так как отрицать вроде было нечего.
- Зёлтая.
- Жёлтая, - рассеянно подтвердила я.
Я изо всех сил пыталась понять, что же меня в нём смущает. Ребёнок как ребёнок, на вид очень славный, очень хорошенький и, наверно, поэтому в моих глазах ещё более несчастный и бесприютный, чем обычные детдомовцы.
Наконец поняла. Зрачки у него полностью сливались с радужкой, казалось, что их вообще нет.
Цвет глаз был нормальный, но ведь обычно у черноглазых всё равно хоть с какого-то боку, но видны зрачки. А у этого глаза были как нарисованные. Наклеенные. Неестественные. Я раньше никогда не видела таких глаз, и они почему-то меня испугали.
- У меня тозе масинка!
Он протянул мне свою несчастную квазитачку, и я скрепя сердце снова подтвердила:
- Тоже машинка, красненькая.
- Клясьненькая, - обрадовался он, но улыбнулся только губами. Глаза оставались серьёзными и бесстрастными. Теперь они вообще выглядели будто бы отделёнными от тела, плоско выдающимися вперёд. Как пуговицы.
Мутант какой-то…
Может быть, он слепой? Да нет, не похоже. Его масинка клясьненькая, моя зёлтая. Да и ко мне он подтопал уверенно, не похоже было, что не видел дороги, иначе бы вмазался лбом прямо мне в живот.
- Тебя как зовут?
Он склонил головку набок и отчётливо выговорил:
- Масанобу.
Я нахмурилась. Надо же было назвать… С другой стороны, не все сейчас читают классику.
- Долёга! – показал он мне на шоссе, где свистели машины. И пойдёт ведь сейчас туда, им здесь, кроме как под колёса, гулять некуда. Потом опять пробежит какая-нибудь растяпа и с квохтаньем приволочёт его обратно, а он будет отчаянно, пронзительно и безрезультатно сопротивляться. Но ладно, главное, поймают вовремя.
Почему-то все эти квазиняни хоть и упускали питомцев из виду, но спохватывались задолго до того, как подопечные добирались до опасной зоны. Странно, конечно, но сегодня всё странно…
- Дорога. Ты лучше туда не ходи, тебя там задавят.
Он как-то чересчур серьёзно взглянул на меня и отправился точно в сторону шоссе. Я только глянула ему вслед, но что я могла сделать?
Что-то с ним всё-таки не то. Но всё равно, умный мальчик. Тутошние в его возрасте в основном выражаются проще. Вместо масинки у них бибика, а такие слова, как «жёлтая» или «дорога», вообще знакомы не каждому.
Неудивительно. В этом приюте всё больше такие, у которых… отклонения. Но даже и без отклонений не больно-то захочешь развиваться, если у тебя вместо дома казённая комната, а вместо мамы куча бестолковых нянь моего возраста.
Я поглядела вслед путешественнику, который методично направлялся к беспрерывно мельтешащему автомобилями шоссе, и вдруг мне отчего-то стало жутко. Но ладно. Сейчас за ним прибегут и возвратят обратно…
Интересно, этот Масанобу тоже… не того или один из немногих нормальных? Вон как топает, ни спотыкаться, ни шататься вроде не собирается, идёт уверенно. Хотя его глаза…
Я задумалась, пока очередная нянька-идиотка готовилась с криком броситься вслед утерянному малышу. Вообще говоря, эти отклонённые – у них в некотором роде стоит поучиться. Жила я как-то на улице, в конце которой содержался приют для даунят. Так вот жизнь там была не в пример мирнее, чем у нас, нормально развитых. После третьей встречи большая часть из тех, кого я видела, возвращаясь из школы, уже узнавала меня и даже приветствовала. «Пррывет!»
Наша тогдашняя соседка, у которой трое отпрысков поумирали один за другим, поступила работать в этот приют, и даунёнки оттуда подчас даже находили работу типа дворников. В её смену я частенько пролезала к ним сквозь дыру в заборе, потому что с ними было действительно интересно. Флегматичные даунята никогда не ссорились ни друг с другом, ни со мной, игрушками и вкусностями делились честь по чести, а когда я чего-нибудь приносила им, ни один не жмотничал по отношению к братьям по разуму. Им, видимо, было просто незачем ссориться, и это вот уже который год заставляет меня задуматься о том, что добрый – совсем не обязательно глупый, а вот у дурака действительно может не хватить на доброту ума…
Дауняткам в группе Амико-сенсей по большей части было лет десять-двенадцать, мне восемь, и потому контакт у нас был стойкий. Потом, к великому моему огорчению, мы переехали, больше общаться с неполноценными мне так и не довелось, и я, честно говоря, об этом жалела. И всё равно, не приведи Господь произвести на свет такое человекоподобное растение. Взвоешь на следующий же день, если с самого начала не осознаешь, кого родила…
Тут я очнулась. Всполошённой няньке уже давно следовало проскакать мимо меня с воплями вспугнутого фазана, но никто не пробегал и не орал. Я взглянула на шоссе и подскочила. Черноглазый мутантёнок уже находился в опасной близости от дороги. Не дай Бог, кому-нибудь в этот момент приспичит свернуть сюда – и останется от Масанобу кровавая лужица.
Я вышла на середину дороги и вгляделась в распахнутые ворота приюта. Никого абсолютно.
Я снова поглядела на путешественника и поняла, что он не собирается останавливаться. Он шёл так, будто его за оградой кто-то ждал. Но там просто не было места кого-то ждать, там сразу начиналась проезжая часть без разрешения на стоянку…
Я опять попыталась высмотреть кого-нибудь у приюта и опять обнаружила пустоту. Что же получается, за этим топтыжкой никто не присматривал?! Тогда как он выбрался за ворота? Там что, в будке контроля в ма-цзян играют, что ли, или кофе пьют?!
Я поймала себя на том, что верчу головой точно так, будто перед моим носом играют в настольный теннис. Этот Масанобу уже всерьёз подбирался к шоссе, а за ним по-прежнему никто не мчался с кудахтаньем и визгом.
Да что он, никому не нужен, что ли?!
Чёрная «Хонда» пронеслась в дюйме от бордюра и на повороте взвизгнула тормозами так, что я вдруг рассвирепела. Убить кого-то мало! Здесь с самого начала надо было поставить регулировщика вот для таких отщепенцев! Или они не знают, что здесь временно обосновался детский приют? Да как можно об этом не знать, если развалины прежнего красуются на самой вершине холма?!
Мальчуган шёл вперёд, зажимая в руке своё красное сокровище. С дороги его было наверняка отлично видно. Около ворот приюта никто не появлялся. Да что такое?!?..
Я смотрела то туда, то сюда, но вокруг не было абсолютно никого. И вдруг осознала, что довольно быстро иду к дороге вслед за этим черноглазым. Когда я отклеилась от «Феррари», я не помнила.
Мальчонка с машинкой в руке шагнул на бордюр. Из-за поворота с рёвом вырулила зелёная «Киа». В последнюю секунду я успела выхватить ребёнка из-под колёс. «Киа» неохотно посигналила мне и промчалась мимо с таким видом, словно ничего и не случилось.
Я успела увидеть силуэт молодого парня за рулём и про себя, но послала-таки ему вслед несколько проклятий. На дороге такие вообще-то применять не рекомендуется, но так и надо этой сволочи. Может быть, тогда мозгов прибавится, если не вылетят!..
- Масинка, - вдруг тихо сообщили у меня под боком, и я опомнилась.
Я стояла у шоссе, по которому по-прежнему носились машины, а черноокий крепыш глядел на меня снизу вверх. В одной руке у него по-прежнему была зажата бестолковая игрушка, а другой он держался за подол моей рубашки.
Я за шиворот, но стараясь помягче, оттащила его за ограду, отошла с дороги на траву, потом отпустила, отлепила от рубашки его ручонку и присела перед ним на корточки. Мутантёнок продолжал с тоской смотреть на меня, и когда я, не выдержав, протянула ему руку, он вцепился в неё, как в соломинку.
Глаза меня убивали. Но уже и без них что-то с ним было определённо не то. Киндер-сюрприз, а не ребёнок…
Хотя мне сейчас было не до анализа поведения чужих малышей.
- Машинка! Куда же ты пошёл-то? Отправилась лягушка из Киото Осаку поглядеть!
Он внимательно посмотрел на меня, потом вдруг шагнул и прижался лобиком к моему плечу, и меня пронизала дрожь. Я снова поняла, что с ним не то.
Почему он не плачет? Любой ребёнок на его месте давно бы уже заливался от страха! Этот же вёл себя так, будто всё прошло как нужно, только потусторонние беззрачковые глаза выдавали испуг и боль. Отчего же он молчит?! Почему не плачет? Может, он не умеет? Может, у него какое-то заболевание, о котором мне ничего не известно? При каком же отклонении у детей нет эмоций?
Может, это какой-то лучевой больной с заразным заболеванием? Может, поэтому за ним так усердно не присматривают?!..
Мутантёнок, подождав, по-прежнему молча прильнул ко мне ещё сильнее и сжался в комочек. Я даже сквозь жилетку почувствовала, как он дрожит. Боится…
Я обняла его, погладила по головке. Волосёнки у него были блестящие и гладкие, как натуральный шёлк. Совсем как у Хотару, только ещё мягче.
- Чего такое? Испугался? Испугался, маленький.
Он вздрогнул и затих совсем подавленно. Я думала, что он наконец-то заплачет, но он не заплакал. Протянул ручки и робко обнял меня за шею.
Я бросила взгляд на приют – по-прежнему никого.
Да что же он брошенный какой?
- Ну, не бойся, Масанобу, не бойся. Ты куда гулять-то отправился? Разве так можно?
- Там масинки…
Голос у него был жалобный, ручки дрожали, сердечко тукало, как у птицы, но он молчал.
Я поняла, что сейчас сама разревусь вместо него, и, чтобы такого не случилось, обняла его совсем уж крепко.
- Машинки любишь?
- Люблю.
- А что на дороге опасно, неужели не знаешь?
- Знаю.
- А зачем же туда пошёл?
- Когда масинка едет, она давит, - вдруг встрепенулся малыш, как будто только сейчас всё понял. Я повернула голову – он смотрел на меня своими чернильными глазами, как инопланетянин.
Вот как у кого-то поднялась рука такого бросить?! Хотя их ведь бросают тогда, когда вместо человека ещё предстаёт нечто мясное и на вид совершенно непривлекательное.
И всё равно, не верю, что этот Масанобу был таким же. С такими глазами кто попало не рождается…
- Ну, всё, уехала уже машинка. Больше не приедет. Пойдём, тебя сейчас искать будут.
Он тоскливо вздохнул и совсем притих, ткнувшись носом мне в плечо. Правой рукой по-прежнему зажимал свою машинку. Похоже, это для него была единственная отрада в жизни. Ну что с таким делать?
- Пойдём. С тобой кто гулять ходит, Масанобу?
Он помолчал немного, помолчал, а потом грустно попросил:
- Не лугайся.
- Чего-чего?
- Не лугайся, пожалуйста.
Всё. Я поняла, что, если срочно ничего не предприму, опозорюсь перед ним, как… нет, хуже Коти.
Я встала, взяла его на руки. Он жался ко мне по-прежнему молча, сжимая в руке свою несчастную машинку. Сердце у меня начинало по-настоящему болеть. Почему?! Почему он не плачет?!..
Я развернулась и побрела с ним обратно, к приюту. Он молчал, обнимал меня, потом вдруг зашевелился и жалобно сказал у меня над ухом:
- Долёга…
- Дорога, а ты туда гулять пошёл.
- Я плёсто так… - вдруг тихонько признался он, ткнувшись личиком мне в шею.
- Ну кто же просто так на дорогу ходит, миленький?
Дыхание у него было лёгкое и чистое-чистое, как сквознячок. А щёчка тёплая и мягкая, как… Как у ребёнка. Я не удержалась и прижалась краешком губ к этой щёчке. От этого стало полегче.
Масанобу, видно, уловил моё состояние и откровенно сказал:
- Меня тётя Дзюнко тозе лугает, когда я на долёгу выхожу. Там стляшно…
Тётя Дзюнко – это, видимо, какая-нибудь воспитательница. Странно, в таком возрасте – и «тётя Дзюнко», а не «мама»?! Или я просто так мало знаю о детдомовцах?..
- Страшно, конечно! Ты бы лучше тут поиграл. Вот тут, у тебя машинка по бордюру ездила?
- Ездила, - охотно сообщил он. – И вон там ездила, и там, где дяди сидят, и ещё за домом. Вон там.
- А чего там, за домом?
- Там тулник.
Турник, значит.
- И ещё там калусельки. Я там уже был.
- Надоело? – погладила я его по щёчке. И просто так погладила, и ещё потому, что туда села какая-то букашка.
- Надоело, - горько вздохнул малыш.
Я ещё раз приласкала его, чтобы не грустил, и он развеялся.
- Ну, тогда на травке поиграл бы. Зачем же сразу на дорогу идти?
- Не пуськают…
- Не пускают?!
Вот люди. Не пускать детей на траву. Для чего же тогда она нужна?
Если бы ещё газоны развели, а то зелень и зелень без всякого красования. Её вон даже подстригать никто не собирается. А гулять тем не менее всё равно нельзя. И как только голубей с этой травы не шугают…
Я шла медленно. Тяжелёнек был этот Масанобу, крепыш такой. Что вот это за тётя Дзюнко такая? Как можно было его бросить? Какой дурой надо быть, чтобы наплевать вот на такого мальчонку?!..
Сердечко у него всё ещё волновалось. Мне уже было всё равно, и я поцеловала его ещё раз, приласкала, чтобы наконец успокоился. Он зашевелился у меня на руках и еле слышно вздохнул.
- Чего, заюшка?
- У тебя тоже масинка…
А, мы же мимо «Феррари» проходим.
- Ты тозе любишь масинки, да?
Я даже пошатнулась. Не в бровь, а в глаз.
- Тоже люблю.
- А у нас девтёнки не любят масинки. А у меня их две, одна клясная, а длугая зёлтая. Как у тебя.
Я только засмеялась, и боюсь, что вышло это пристыжённо. Но ему было всё равно, он просто улыбнулся тоже и подставил мне макушку, чтобы погладила. Я погладила, и он удовлетворённо притих.
Впереди по-прежнему никого не было. Ну ладно, донесу его до ворот, а там видно будет. На худой конец, сдам вахтёру, как в бюро находок. Уж на улице-то Хотару меня не потеряет, а в здание я заходить не буду.
- Тебе сколько годиков, Масанобу?
- Мне два годика и семь месяцев. Семь!
Он показал мне семь пальцев и, естественно, выронил машинку. На мордочке у него тут же отразился такой страх, что пришлось срочно опустить его на землю. Но только я хотела поднять игрушку, как Масанобу запротестовал:
- Я сям!
Я вдруг поняла, что начинаю уважать его всё сильнее, несмотря на всю его гипотетическую заразность. И на то, что у меня устали руки, а я и не заметила.
- Ну, давай сам.
Он оценивающе глянул на меня и подобрал машинку. Я уже надеялась, что дальше он тоже пойдёт сам, но когда он снова заглянул мне в лицо, ничего не оставалось, как взять его обратно на руки. Во второй раз он показался ещё более тяжёлым, но оказалось, что нужно просто получше его перехватить.
- Какой ты уже большой, Масанобу!
- Я больсёй, - с каким-то сомнением в голосе откликнулся он. Потом вдруг неизвестно чему засмущался, уткнулся в машинку, и щёчки у него при этом надулись, как у младенца.
Неужели он больной? Неужели с ним что-то не в порядке? Но ведь он на вид совсем здоров! Такой славный мальчик! Так хорошо разговаривает! Главное, такой хорошенький. Только вот глаза какие-то нечеловеческие…
Эти чёрные блестящие глазищи всерьёз начинали меня мучить, и я решила больше не думать о них.
- Ой, мамочки! Масанобу! А я-то, дура старая!
Мальчонка встрепенулся. Я тоже вздрогнула от испуга. Ну, всё, появилась очередная квазинянька. Что-то она загуляла…
Я быстро спустила Масанобу на землю, но он тут же прижался ко мне и вцепился в мою рубашку. Отпускать меня от себя он явно не собирался. А я ничего не могла сделать. Не прогонять же его пинками, в самом деле!..
- А я-то, идиотка! Ни о чём не думаю! Ох, спасибо вам! Небось на дорогу выбежал?
Голос заставил меня приглядеться. Я пригляделась и с облегчением увидела, что это не девица, а довольно пристойного вида женщина в летах, годам так к пятидесяти. И полная сил, если судить по тому, как резво она спешила мне навстречу.
- А я-то, глупая! Ничего не соображаю! Простите меня великодушно, приношу свои извинения! Отозвали меня, а как объяснишь, что у меня тут ребёнок! По первому зову – иди, Дзюнко, и всё! А разве на этих девиц мальчонку оставишь, когда они за своими-то приглядеть не могут!
В этом я была с ней полностью согласна. Что ж, если «тётя Дзюнко» - это именно она, а не кто-то другой, значит, мне больше не о чем волноваться.
Я подтолкнула Масанобу к няне, но он всё цеплялся за меня свободной рукой и идти не хотел. Другой рукой мальчуган прижимал к груди машинку так, словно боялся, что её отберут, хотя не похоже было, что женщина вызывала у него неприязнь.
- Ну, иди же, иди, что ты!
- Вы, видно, ему понравились, - подбежав и ещё не успев отдышаться, с места в карьер пояснила женщина. – Я и то говорю, что им, бедным, в жизни хорошего осталось, коль уж жизнь так началась? Редко когда кого родного встретят, а я и не против, вы, я вижу, девушка хорошая...
Я вздрогнула, но она поняла меня неправильно:
- Вы не беспокойтесь, я понимаю. Сейчас время такое, все как хотят одеваются, а мне и дела нет. Нас ведь как матери учили, главное, чтобы внутри человек был добрый, а уж что там и как, неважно. Вам ведь лет пятнадцать, наверно?
Совести у неё нет, у няньки старой.
- Мне почти восемнадцать.
Она нахмурилась и с сомнением и очень пристально взглянула на меня.
- Не похожи.
Я только вздохнула про себя. Но, к счастью, я женщине была не особо интересна, и она, посомневавшись ещё с секунду, уже снова наклонилась к подопечному.
- Ну, пойдём, пойдём, Масанобу. Не пойдёшь? Ну ладно тебе…
Мутантёнок потемнел лицом, прижимаясь к моему боку, но в глазах у него по-прежнему не видно было ни капли слёз. Его всё пытались отлепить от меня, а он не давался. Через несколько минут воспитательница явно впала в замешательство: по-хорошему Масанобу идти не хотел, а по-плохому она – во всяком случае, при мне – увести его не могла.
Я стояла без движения. Удивлялась сама себе, но раздражения не чувствовала. Что-то сжало мне сердце и уже не отпускало…
Женщина начала краснеть от стыда и бросать на меня извиняющиеся взгляды, и тогда я наконец не вполне смело, но поинтересовалась:
- А идти далеко? Может, если он не хочет, я тогда его доведу?..
Она взглянула на меня с недоверием, перемешанным со стыдом, и тут же снова ласково улыбнулась. Видимо, что-то такое было написано у меня на лбу…
- А что ж? Если вам не помешает…
- Да нет, не помешает. Мы уже тут с ним пообщались…
- Масанобу, пойдёшь с девочкой?
Я аж подскочила на месте. Нашла девочку для трёхлетнего пацана! С другой стороны, в её возрасте я тоже показалась бы себе девочкой. Коль уж она меня в жилетке раскусила…
Я подала малышу руку, но, судя по его поведению, идти пешком он отказывался напрочь. Ему нужно было на ручки, и уговоры тёти Дзюнко на тему того, что это невежливо, только понапрасну сотрясали воздух. Женщина снова, и очень быстро, впала во временный ступор нерешительности, а я стояла и думала: если бы нормальный ребёнок выражал такое недовольство, тут бы уже давно стоял ор хуже младенческого. А этот мутант молчал как проклятый, вцепившись в мою ладонь и не реагируя на тянувшую его в другую сторону няньку.
- Скажите, а вы его часто на руках носите?
- Ну! Куда ж такого большого на руках-то таскать?
Большого. Ну ладно.
- Идём сюда, - позвала я Масанобу, присев на корточки. Женщина заморгала, а мальчуган тут же прекратил свой молчаливый протест, отпустил мою руку, подошёл ближе и, обняв меня за шею, охотно позволил поднять его в воздух.
- Вот умничка, хороший мальчик. Пойдём домой, а то тебя ругать будут.
Малыш снова прижался ко мне и вздохнул. Так, как обычно вздыхают после плача, прерывисто и беспомощно. А на личике у него по-прежнему не было ни следа слёз. Как будто он плакал про себя…
Нянька забеспокоилась, глядя на меня:
- Вы смотрите, как бы он вам не повредил, он ведь тяжёлый…
- Я спортсменка.
Я действительно уже приноровилась нести мальчонку, и особого неудовольствия мне это не доставляло.
- Его куда, в вестибюль?
- Да-да, пожалуйста… - спохватилась она и засеменила впереди указывать дорогу. Хотя указывать тут было нечего…
Масанобу ткнулся мне личиком в щеку и тихонько попросил:
- Донеси меня в вестибуль, ладно?
Я улыбнулась и боднула его носом. Он тоже заулыбался и расслабился.
- Ладно, маленький. Машинка-то твоя с тобой?
- Со мной, - подтвердил он и показал искомое, подняв руку. – Тебя как зовут?
- Меня Харукой зовут.
Пускай. В крайнем случае, Хотару подождёт у машины. Её от входа хорошо видно, сразу будет ясно, что я где-то здесь. С таким же успехом я могла уйти искать туалет или буфет…
- Халука? – скрупулёзно уточнил Масанобу, мягенько дыша мне в ухо. Чудо какое-то, а не ребёнок…
- Ага.
- У меня маму тоже Халукой звали.
- Правда?
Он покивал и глубоко вздохнул.
- Мама-то его умерла уже, - негромко произнесла впереди меня нянька. Весь наш разговор она слышала до последнего слова. – Да и черти бы её душу взяли. Била она его…
Я споткнулась.
- Била?..
- Ну а как же. Для этих огяру-то ничего святого нет... Родила от кого-то залётного, так нет бы сразу к нам отдать. При себе держала до двух лет, считай, да лучше бы уж утопила, чтоб не мучился. Жить он ей мешал, видать, да и всё. В подвале держала, на улицу не выводила, кормила не знай чем, а как заплачет, головой его об стенку бьёт… Он замолкает, она дальше гуляет... Он теперь и у нас-то не плачет совсем, не умеет, отучила она его побоями-то своими...
Я окаменела.
- Он к нам со сломанными ножками попал, она его и так, и сяк колотила, чем попало... И ручки у него переломанные были, и всё, чего только не перенёс… У нас и то все удивлялись, как он ещё разговаривает, он ведь травму из-за неё получил, глаза ему повредило, зрение садится. Операцию ему два раза делали, так от неё только хуже. Врачи уж рукой махнули… Это со мной девушка, со мной! Вот ребёнок у меня убежал, на дороге подобрали! Я и то говорю, разве ж можно так, не спросят, погонят, а ребёнок без призору…
Я едва сообразила, что это относилось уже не ко мне, а к вахтёру в будке контроля. Масанобу притих, прижался ко мне всем телом. Я шёпотом окликнула его, он поднял голову, и я поцеловала его прямо в больные глаза с жёсткими ресничками, прикрыла ладонью щёчку. Он понял и свернулся в комочек, спрятался за мои руки, я погладила его по головушке, по плечам, по чистому лобику.
Мне уже было всё равно и до вахтёров, и до няньки, за которой я шла, как слепая, не видя, куда иду. Пригодилось её стремление указывать дорогу.
- Что только в этом мире не творится! Живут как хотят, ни о чём не думают! А эта к нам приходила, девчонка-то, показывалась на лицо-то… Вот ваших как раз лет примерно была, как мальчонку привезли. Ладно бы ещё, какая совсем отсталая... Так нет, и на лицо вроде ничего, если краску-то эту паршивую смыть… Судить её хотели, да не получилось… Уведомление-то послали, дак она не явилась, наведались к ней в подвал-то, глядь, а она там зарезанная! Ухажёр, видно, очередной чего-то не поделил, или что уж там было, не знаю… И мальчик-то странный… Вот бывает так, некоторые просто будто чуют… Как будто прямо призывают к себе смерть, знаете… Каждый день он у меня на дорогу убегает, под самые машины… Ну я-то не раззява, понятное дело, а вот так его и тянет туда… Я уж и отпускать-то его от себя боюсь… Нет, нет, не туда нам надо, вот сюда, пожалуйста, у нас крыльцо поменьше, вот сюда вот нам, за угол…
Навстречу нам из главного входа вышла Хотару, но я заметила её, только когда она ткнулась мне в бок. Глянула – она смотрела на меня полными слёз глазами.
- Харука…
Я погладила её по голове деревянной рукой.
- Да, да. Сейчас, сейчас. Иди… Иди к машине, я сейчас приду. Иди в «Феррари», там меня подожди…
- Хорошо…
- Это ваша девчушечка? – обрадовалась женщина по имени Дзюнко. – Хорошая какая…
Я не смогла выдавить в ответ даже обычного «спасибо», но ей это и не требовалось. Чем ближе мы подходили к крыльцу, тем сильнее Масанобу жался ко мне. Сердечко у него разрывалось от плача, и я это ощущала всем телом. Он не хотел, не хотел туда возвращаться, и я понимала это отчётливей, чем если бы он сказал об этом прямо. Но он молчал… А я могла сколько угодно прикрывать его руками, гладить его по головке, прижимать к себе, и мы оба знали, что это не поможет ни мне, ни ему…
- Я к чему спросила-то, была у нас совсем недавно такая же вот девочка!.. Славная такая, хорошенькая, черноглазенькая! Только они в том крыле проживали, с папой со своим… Сиротка она была, мамы-то, говорят, давно не было, а папа раненый был… Я уж не помню, что с ним случилось, только память потерял, ни ходить не мог поначалу, на коляске ездил, потом-то уж встал… Голова у него всё в бинтах была… А дочка махонькая, только к годику, они всё с ним гуляли, он в колясочке её возил, она игривая такая, смеялась, лепетала всё время чего-то… Как уж её звали, не помню, Хикари или ещё как, что-то со светом такое… Хикару ли… Хотару! Хотару её звали, значит, вспомнила…
Я чувствовала, что второй раз за день теряю над собой контроль. Ребёнок у меня на руках беззвучно плакал, а я ничем не могла ему помочь. На груди у меня лежала его ручка с зажатой в ней пластмассовой машинкой. Сердце мне сжимало отчётливое предчувствие беды.
Я осторожно поднялась вслед за женщиной по слишком крутым для детей ступенькам. Масанобу совсем затих, сжался в шарик. Я прикрыла его рукой от двери, в которую входила, и осознала это, уже войдя.
Женщина быстро открыла мне вторую дверь, и я прошла в вестибюль. Там было прохладно и пусто.
- Ну, вот и пришли. Спасибо вам большое! Не знаю, как вас и благодарить…
- Что вы, - прорезался у меня голос, - всё в порядке…
- Давайте его сюда, - протянула она руки, чтобы тут же спустить с них малыша на пол. Я молча обошла её и направилась к скамейке у стены.
Масанобу молчал, сжимая в руке свою машинку. Я подошла к скамейке, опустилась на неё, посадила мальчугана на колени.
- Ну, скажи девочке «до свиданья», Масанобу! Скажи, и пойдём!
«Девочка» меня уже не задела. Меня вообще ничего уже не задевало. Я смотрела в его покалеченные глаза и знала, что он тоже чувствует. Он чувствует, чувствует!.. А я не могла ничем помочь. Ничем не могла. Никогда, никогда, никогда ещё я так сильно не желала, чтобы моё предчувствие оказалось ложным. Господи, только бы оно не сбылось! Только бы не сбылось!..
- Ну, Масанобу? Скажи «до свиданья», и пойдём! Нам с тобой уже кушать пора!..
Мутантёнок понимающе поморгал, посмотрел на меня и грустно сказал:
- Плосяй.
Я только беззвучно шевельнула губами, произнося то же самое, потому что сердце у меня в груди встало колом. Никогда ещё мне так сильно не хотелось закричать, как сейчас, зная, что предчувствие сбудется. Он сам готов был его исполнить. Ему – уже ему – его жизнь была уже не нужна.
Прощай.
Он молча смотрел на меня, и я вдруг изо всех сил прижала его к груди и прижалась губами к его лобику. К его глазам, которые с самого начала показались мне такими странными. Он в ответ прильнул ко мне и молча обнял меня за шею. Потом я быстро встала, спустила его на пол, кивнула няньке, которая ошалело смотрела на меня, и что-то сказала. Что я сказала – не помню. Как вышла оттуда – тоже. Я запомнила только ступеньки, с которых едва не свалилась. Утром я уже сводила со ступенек девушку, которой её жизнь была нужна только для одного – для её будущего ребёнка. А по этим ступенькам несла малыша, который уже знал, что жить ему незачем. Никогда ещё я так не кляла свою судьбу за то, что она дала мне такую интуицию. Никогда ещё мне так сильно не хотелось закричать.
Как я добралась до «Феррари», я тоже не помнила. Я помнила только момент, когда машина оказалась прямо перед моим носом, и я увидела возле неё плачущую Хотару. Я послала её сюда, не сказав, насколько задержусь, к запертой машине, и ключи были у меня в кармане.
Хотару уткнулась лицом мне в грудь, как только я подлетела к ней. Некоторое время она вообще ничего не могла сказать из-за слёз. Когда я открыла дверцу, она вцепилась в мою руку, боясь, что я сейчас опять сяду за руль, а она останется позади.
Я успокоила её на этот счёт, утёрла ей все слёзы и погасила поцелуями и объятиями все вздохи и всхлипы. После этого Хотару немного притихла, подняла на меня глаза и попросила:
- Харука…
- Чего, миленький?
- Давай сейчас поедем домой и съедим мороженое.
- Давай, - быстро согласилась я. – Только мы его уже вчера съели.
- А я забыла… - удивилась Хотару, что почти совсем её успокоило. – А купи ещё, пожалуйста.
- Куплю.
Глаза её не выглядели отделёнными от головы. Зрачки были отчётливо видны на сером в свете клонящегося к горизонту солнца фоне радужек. И всё-таки я почти не видела разницы. У самой в глазах то и дело всё расплывалось, хотя я этому и противилась.
- Поехали сейчас купим.
- Поехали. Думай пока, какое.
- Ладно, я подумаю, - согласилась Хотару и схватила портфель в очень крепкую обнимку. – Только поехали быстро.
- Быстро?..
- Очень быстро. Ладно?
Я споткнулась, перебираясь за руль.
Очень быстро…
- Ладно.
- Прямо сейчас, - потребовала Хотару, сердито утирая остатки слёз. Я только кивнула, потому что голос у меня снова пропал.
Хотару помолчала секунду и вдруг спросила:
- Харука, а тот мальчик… Он был очень больной, да?
Я не смогла с первого раза включить зажигание. Со второго смогла.
- Да.
- Он был такой грустный.
Я делала вид сама перед собой, будто всерьёз поглощена поворотом на шоссе. Хотя на площадке, пустой, без людей и почти без машин, мог бы без эксцессов развернуться и выехать на дорогу даже наитупейший чайник.
- У него не было папы, да?
- У него нет ни папы, ни мамы.
«Феррари» летела, как огненная колесница чертей с острова Кэкэгасима. Остаток пути Хотару молчала, и я была очень благодарна ей за это. У киоска с мороженым я хотела перечислить девочке на выбор три названия, но она кивнула головой после первого же, даже не услышав, что я сказала. По счастью, я знала, какое мороженое ей больше всего по вкусу, и первым назвала именно его.
А я сама уже очень давно не различала вкуса мороженого, которое ела. Мичиру с Сецуной различали, а я нет.